У Конана этот дым вызвал резь в носу и глазах. Варвар несколько раз чихнул и со злостью сплюнул на землю; ему все эти манипуляции совершенно не нравились.

Куда лучше было бы неожиданным броском захватить башню и вспороть брюхо проклятому магу, а не пользоваться чарами другого и столь подозрительного колдуна. Но Гонзаго не спрашивал его совета, а приказы здесь отдавал именно он.

Стигиец Мена уселся, скрестив ноги, у затухающего костра и принялся бубнить какие–то заклинания. Сквозь окутывавшие его клубы густого дыма он выглядел точь–в–точь как древняя высохшая мумия; последние лучи солнца отражались от его гладко выбритого черепа, а в глубоких глазницах, подобных двум темным агатам, зловеще сверкали глаза. Через некоторое время речитатив стигийца перешел в едва слышный шепот.

Вдруг, резко оборвав заклинания, Мена подозвал к себе Гонзаго и произнес

— Теперь ты должен покинуть эту поляну и увести своих людей, ибо завершение тайного обряда требует полной сосредоточенности. Мне нужно остаться одному.

Капитан не стал спорить, и пираты по только что вырубленному в джунглях проходу отправились назад.

Отойдя на небольшое расстояние и обнаружив подходящую поляну, они попадали в траву и предались отдыху — в ожидании, когда Мена–колдун закончит свои дела и позовет их обратно.

Шло время, дневной свет померк, над джунглями сгустились сумерки. И вдруг до пиратов донесся жуткий протяжный стон. Конан и Гонзаго, отчаянно ругаясь, бросились к лесной опушке, где они оставили стигийца. Добежав до поляны, они застыли на месте: перед ними клубился дым, тлел костер, а около него лежало навзничь вытянувшееся тело Мены.